Тётя Аня

Тетя Аня.

Хочу рассказать одну удивительную историю. Возможно, она выглядит, как неумелая выдумка, но в ней все - правда. Выдумать, в конце концов, можно и правдоподобнее…

1.

Это было давно - в далекие 70-е.

У меня есть тетя, её зовут Аня. "Тетя Аня" - так меня научили называть её. Она мне - двоюродная тетя, а не родная, но в детстве для меня это не имело значения: у всех детей есть тети (так казалось мне), а в тонкостях родства я не разбирался.

Когда я родился, ей было 7 лет, и она обожала нянчить меня - живую игрушку. "Тётя" Аня души не чаяла во мне - отдавала "лялечке-малечке" все свое время, позабыв все на свете - всех кукол, всех подруг.

Потом её семья куда-то уехала, забрав её с собой, и я забыл о ней. Вернулись они через пять или шесть лет; я уже был в 4 классе, пробовал курить (бесславно) и считал себя "мужчиной в доме".

Дело было летом, на каникулах. Когда нас вновь знакомили ("вот, Максик, твоя тетя Аня. Ты помнишь её?"), я смотрел на 16-летнюю девушку, стоящую передо мной - в моих мальчишеских глазах она вполне заслуживала звание "тети", имея высокий рост, "взрослую" фигуру и красоту… в последнем у меня не было сомнений: я уже знал, что бывают красивые девочки, но красота "теть" отличается от их красоты. . . так вот - имя "тетя Аня" вызвало в моей памяти смутные воспоминания о ласке, заботе и тепле; я с интересом посмотрел тете Ане в глаза, увидел в них восторг, умиление - и засмущался.

Тетя Аня крепко, порывисто обняла меня, обцеловала сверху донизу, приговаривая - какой я, мол, большой, - заглядывая мне в глаза и спрашивая, помню ли я её. Я стеснялся и молчал, - мне были не по душе такие телячьи нежности. Но её чистая радость, сияющее лицо, её безоглядная, беззастенчивая ласковость пробудили доверие во мне, и я в первую же минуту почувствовал меду нами особую близость.

Тетя Аня не отходила от меня ни на шаг. Я втянул её в игру, которой она отдалась с тем же искренним рвением. Мне сразу стало с ней интересно; я стал называть её на "ты", почувствовав в ней друга.

Семья тети Ани поселилась по соседству с нами, и тетя Аня бывала у нас каждый день. Очень скоро она стала лучшим моим другом. Все игры, все самое интересное и захватывающее проходило с её участием; все секреты поверялись ей. Мы играли в индейцев, шпионов и другие мальчишеские игры; тетя Аня быстро стала душой нашей детской компании, хоть мои приятели и ревновали её ко мне. Она обожала играть с нами, и мы очень скоро утратили ту дистанцию, которая отделяет ребенка от старших, - мы возились, тискались, устраивали кучу малу вместе с ней, не стесняясь ни на йоту её взрослого тела. Конечно, никакие эротические соображения нас и не посещали.

Однажды, в жаркий июльский день, мы с тетей Аней сильно набегались, разгорячились, вспотели - и я потащил её купаться. Она заколебалась (я тогда не понял, почему) и спросила меня, много ли на речке людей. Я убежденно сказал, что - никого нет, и вообще, какое это имеет значение, - и с удвоенной энергией схватился за тетю Аню. Купаться одному после такой игры мне казалось ужасно обидным: я надеялся продолжить возню в воде.
Тетя Аня, смеясь, поддалась мне, и мы побежали на речку. Там действительно никого не было: все сидели дома, спасаясь от жары.
Я сбросил на бегу шорты, - и . . .

заколебался, снимать ли трусы. В одиночестве и с родителями я купался без трусов - зачем мочить их без надобности? - а тетя Аня казалась мне такой же близкой, как и папа с мамой.

Тетя Аня подбежала к берегу и, глянув по сторонам, взялась за сарафан. Под ним ничего не было - сбросив его, тетя Аня осталась совершенно голой.

Я никогда не видел голыми "теть" со зрелой, сложившейся фигурой - а тетя Аня в свои 16 была именно такой. Я с интересом рассматривал её, чувствуя некоторое смущение: мама при мне никогда не снимала купальник и трусы, и я впервые в жизни видел женскую наготу в такой близости.

Решив, что стесняться нечего, я снял трусы. Несколько секунд мы стояли рядышком: я изучал голенькую тетю Аню, её полные сиси и пушистый лобок, а она, смутившись, молчала и смотрела под ноги. Потом она вдруг рассмеялась и столкнула меня в воду; это было знаком преодоления стыда, и мы, фыркая и визжа, ринулись в речку. Мы возились и барахтались там долго, пока не устали и не проголодались; в пылу игры я очень скоро забыл о нашей наготе.

Никаких прямых эротических последствий этот день не вызвал, если не считать чувства щемящей, немного стыдной интимности, которое появилось между нами. С того дня в наших отношениях отпала окончательная преграда - одежда, и мы более не стеснялись в нашей возне оголять друг друга самым бесстыдным (со взрослой точки зрения) образом.

Однажды мне пришлось ночевать несколько дней у тети Ани. Нам постелили в одной комнате. Когда погас свет, мы, конечно, и не подумали спать: я нырнул в постель к тете Ане, и мы с хихиканьем затеяли возню, стараясь, чтобы "взрослые" нас не услышали. В пылу борьбы я принялся стаскивать с тети Ани ночную рубашку; она отбивалась, но в конце концов я победил, и она снова осталась совсем голой. Я испытал радость и смущение победителя: глядел, слегка растерявшись, на её обнаженное тело, потом - прижался к сисям, ощущая незнакомое чувство умиления и тепла, накрывающее меня с головой.

Момент был очень интимным. Тетя Аня гладила меня, а затем стала порывисто целовать, - так, как это делала мама, когда я был маленький, - приговаривая тысячу ласковых слов, исходя чистой и безоглядной нежностью. Я давно не разрешал маме так нежничать - считалось, что я уже большой, - но оказалось, что втайне я истосковался по таким ласкам; и я отдался нежности тети Ани без сопротивления, с горячим чувством умиления и благодарности. Тетя Аня обцеловала меня с ног до головы. Я благодарно отвечал ей; мы ласкались и лизались по-детски, охваченные единым порывом.

Все остальные ночи повторялось то же самое. Я вычислил, какие ласки наиболее приятны тете Ане (она любила нежную щекотку по всему телу), а она - какие приятны мне (я любил, когда она вылизывала меня, как киса). Чтобы ласкать друг друга без помех, мы раздевались догола, и я не чувствовал ни малейшего стыда или стеснения - ничего, кроме всепоглощающего умиления и нежности.

Мы очень далеко заходили в наших ласках. Теперь я понимаю, сколько мучений я приносил тете Ане - зрелой девушке, не позволявшей себе развивать эротический компонент наших ночных игр. Я тогда быстро понял, как тете Ане нравятся поцелуи сосков, - да и я чувствовал, как растворяюсь в волне щемящего тепла, когда зарывался в её грудь. Она называлась у нас "сиси", и я играл, будто тетя Аня - корова, а я - теленок: она стояла на четвереньках, а я . . .

лежал под ней и ловил ртом её "вымя". Тетя Аня смеялась и тихонько постанывала - "мычала"; я, не имея эротических познаний, чувствовал, что ей это нравится, и старался вовсю. Сейчас-то я знаю, что она потом долго мастурбировала - уже после того, как я засну.

Тетя Аня, со своей стороны, целовала и тискала меня с ног до головы, не исключая самые интимные места. Наши тела были полностью открыты друг другу, "запретных мест" не было; я тогда ещё не созрел как мужчина, и эротические ласки были мне приятны, даже головокружительны, но не более того; что делать с интимными местами, для чего они, я не знал. Тетя Аня целовала мою "писечку" (мы не стеснялись называть "это" первыми словами, какие приходили в голову) - это были именно поцелуи, а не "минет": она нежно облизывала и целовала член и яички, я сладко жмурился и растворялся в океане её нежности. Член твердел и поднимался, но к оргазму я ещё не был готов.

Через неделю родители вернулись, и я стал снова ночевать дома. Ночные бдения были нашей с тетей Аней общей тайной: мы, не сговариваясь, понимали, что об этом нужно помалкивать. Наши отношения были чисты так, как только может быть чиста детская любовь, но я, ничего . . .
не зная о "взрослой" морали, смутно догадывался о том, что взрослые нас не поймут. Кроме того, наши отношения достигли той степени интимности, когда не хотелось приоткрывать самое сокровенное ни на йоту.

Я был очень огорчен тем, что более нельзя прижиматься к теплому тети-Аниному телу, и несколько ночей проворочался без сна. Тетя Аня нежно и тоскливо смотрела на меня, и я видел, что ей тоже не хватает "нашей ночной игры" (так мы называли ЭТО).

2.

Должен сказать, что за тетей Аней ухаживали несколько парней, и к одному из них она даже благоволила - как казалось мне. Поначалу я ревновал к нему, но потом почувствовал, что тетя Аня общается с ним не столько из симпатии, сколько оттого, что "так надо", и перестал ревновать. Кроме того, я ощутил, что моя ревность мучит тетю Аню.

Вскоре произошел невероятный случай: однажды вечером тетя Аня ворвалась к себе домой - абсолютно голая, босиком, в истерике и слезах. Она сразу же закрылась в комнате и никого не желала видеть - даже папу с мамой, которые строили, конечно, самые худшие предположения.

Меня уже уложили спать, но я не спал, слушая разговоры и беспокоясь за тетю Аню.

Через какое-то время я встрепенулся, услышав неподалеку тети-Анин голос; поборов боязнь скандала, я выскочил босиком в коридор и увидел тетю Аню. Она была красной и заплаканной; всхлипывая, она умоляла маму с папой разбудить меня. Я бросился утешать её, гладить руки и волосы; помню двусмысленную атмосферу сочувствия и настороженности, которая тотчас разлилась по дому.

Тетя Аня упрашивала родителей вывести меня на улицу; они долго не соглашались, думая, что тетя Аня хочет рассказать мне нечто ужасное, для моего возраста совсем невозможное. Но она, страшно смутившись, произнесла фразу, которая и ужаснула родителей ("Анечка, как ты можешь - при Максиме?"), и в то же время успокоила:

- Не волнуйтесь, я… я не стала… ну, вы понимаете… не стала женщиной. - Голос её дрожал.

Мы вышли; некоторое время я только держал тетю Аню за руку и гладил её. Я понимал, что её обидели, может быть, даже побили, и жаждал крови обидчика.

Тетя Аня, наконец, села на лавочку; я присел у её ног, она обняла меня, прижала к себе и рассказала, как . . .

её обидел тот самый Ухажер. Оказывается, она пошла на его день рождения, когда я уснул (в сердце неприятно кольнуло, но сочувствие к тете Ане перебороло обиду), и там произошло нечто ужасное: парни выпили, затем схватили тетю Аню, повалили её на кровать, раздели догола, больно удерживая (тетя Аня показала мне синяки на руках и ногах; я хоть и не видел их - была ночь - но погладил все до единого), и Ухажер хотел…

Тут тетя Аня всхлипнула и запнулась.

Я сжал её руку, представив, как на милое, родное тети-Анино тело пялятся десятки глаз. Нагота её казалась мне моим личным, интимным достоянием, и я был в ужасе от того, что её видела вся улица. С другой стороны, я был рад, что ухажер не сделал ЭТОГО (чего именно - я твердо не знал, но смутно догадывался), и старался говорить весело, утешая тетю Аню: "Ты молодчина, ты такая сильная, ловкая - ты вырвалась от них, убежала…"

Скоро мне это почти удалось, и я, взяв с неё обещание больше не плакать, ушел спать. Всю ночь мне снился коварный план, который немедленно возник у меня…

Конечно, по дачам пошел слух. Наутро тетя Аня не выходила из комнаты; её папа зашел к нам домой, поговорил с моим папой, затем - они позвали меня и попросили пересказать им то, что я вчера узнал от тети Ани.

Это бесцеремонное вторжение в нашу интимную дружбу вначале обидело меня, но папа заявил, что им нужно это знать для восстановления справедливости. Он говорил серьезно; я понял, что он прав, почувствовал себя почти "взрослым" - участником заговора мстителей, - и рассказал, что Ухажер опозорил тетю Аню, но не до конца, потому что тетя Аня вырвалась и убежала.

То, что они оголили тетю Аню, я не мог и не стал рассказывать. (Это и так знали все: "Анька прибежала домой голяком", - я об этом узнал позже, и увы, не из добрых уст).

Папы были немало удивлены моим спокойным рассказом про "не до конца", но не стали допытываться, насколько глубоки мои познания в этой области, а переглянулись и понимающе кивнули.

Вскоре в тихом дачном мирке разразился грандиозный скандал: наши семьи выясняли отношения с семьей Ухажера. Этим занимались взрослые, удовлетворив мои претензии к их справедливости; но я, со своей стороны, тоже не сидел сложа руки. В сообщники я нанял ближайших своих приятелей. . .

Ухажер любил купаться. В один прекрасный день он вышел из воды и, обмотав бедра полотенцем, стал переодевать плавки. На пляже почти никого не было.

В этот момент из-за кустов выскочили трое мстителей - все в одинаковых плавках, в одинаковых масках, обтягивающих голову, "как у Фантомаса" (сделаны лично мною из грелок, купленных сестрой моего приятеля в соседнем селе). Они издали оглушительный боевой клич, набросились на опешившего Ухажера, швырнули ему в глаза горсть песку, вырвали у него из рук плавки - и мокрые, и сухие, - сорвали с бедер полотенце, схватили лежавшую на песке одежду - и умчались в кусты. План прошел блистательно.

Оголенный и ошеломленный Ухажер пытался было бежать за нами, - но тщетно: мы скрылись вместе с его одеждой. Я поручил друзьям забросить наши трофеи во двор Ухажера ("мы - мстители, а не воры"), а сам оббежал пляж с другой стороны, дабы насладиться местью в полной мере.

Когда я подобрался к пляжу, растерянный Ухажер пытался уйти с другой его стороны; но там все заросло резаками и камышом - проход был исключен. Он метался, не находя себе места. На него . . .

выразительно посматривали: наша затея, естественно, привлекла к себе внимание.

Он пробовал было сделать себе одежду Робинзона из травы, - но девушки, купавшиеся неподалеку, принялись высмеивать его - громко и откровенно, - и он, отчаявшись, пошел домой голым.
Ему пришлось пройти мимо девушек; они что-то ему говорили, визжали, хихикали, норовили потрогать член. . . Я видел, что его член поднялся высоко, как пушка. Ухажер, вне себя, побежал, затем вдруг остановился и, дергаясь, как паралитик, побрел в поселок, - с высоко задранным членом, который он прикрывал руками. Его видели много людей.

Я ликовал и злорадствовал…

Наша выходка не имела больших последствий. Мой план удался - нас не смогли опознать; заподозрив меня, допытывались, где я был - но ребята обеспечили мне алиби, заявив, что я играл с ними в месте, весьма далеком от пляжа. Даром, что ли, я читал Шерлока Холмса - целых две книжки?

Маски мы порезали и сожгли. В конце концов, дело заглохло само собой: Ухажер не слишком стремился рекламировать свой позор…

Тетя Аня все это время просидела безвыходно в своей комнате. Я постоянно был у неё. Конечно, она первой узнала о моей мести: изнемогая от смеха, она захлебывалась - "ты с ума сошел, Максик", - хватаясь за щеки и глядя на меня с ужасом и восторгом. Кажется, именно тогда я впервые почувствовал себя мужчиной-защитником.

Слухи делали свое дело, и тети-Анины родители решили съехать с дачи. Это было трагедией: я давно с ужасом думал о разлуке с тетей Аней.

Тетя Аня, узнав о скором отъезде, стала неистово нежна со мной, почти не стесняясь окружающих; взрослые заговорили о нашей дружбе, пряча смущенную улыбку. Мы ходили купаться - далеко, на дальний пляж, затерянный в лесу, - и там вновь окунались в безудержные ласки, позабыв обо всем на свете. Там впервые случилось странное событие: в вихре ласк я дотронулся до тети-Аниной писи, обнаружил, что она мокрая, и стал изучать рукой это странное для меня явление. Тетя Аня вдруг вскрикнула - будто мяукнула, - выгнулась, застонала… Я испуганно отскочил, думая, что сделал ей больно; но инстинкт подсказал мне, что тете Ане не больно, а очень хорошо…

Тогда тетя Аня и рассказала . . .
мне о том, что ей приятнее всего на свете. Она сильно смущалась: рассказывая - крепко-крепко прижимала меня к себе, не позволяя глядеть ей в глаза. Я почувствовал, что речь идет о какой-то очень важной, стыдной и интимной вещи. Желая, однако, всей душой сделать тете Ане приятное, я стал снова гладить её писю. Тетя Аня вначале отпихивала меня, но затем - очень скоро, - застонав, обмякла и раскинула ноги. Я забрался к ней между ног и принялся за дело. Скоро все повторилось: тетя Аня заурчала, как зверенок, изогнулась, закатила глазки. . .

Она частенько целовала мой член, и я помнил, как это приятно, но даже не догадывался, что испытывала тетя Аня. Я вкладывал всю свою нежность в ласки тети-Аниной писи: гладил её, теребил, целовал; очень скоро я понял, что тете Ане больше всего нравится, когда я лижу её писю, как мороженное.

За те несколько дней, которые выпали нам до её отъезда, я наловчился, - и всякий раз дело заканчивалось тети-Аниным оргазмом. Сам я тоже чувствовал головокружительную теплоту между ног, но пока без последствий. Ведь мне шел всего десятый год…

Но в один из последних дней ЭТО все-таки произошло. Прошел дождь, и мы с тетей Аней вывозились, голые, в мокром иле. Он был чернющий, как сажа или мазут.

Было несказанно приятно, странно . . .

и весело покрывать друг друга этой липкой массой. Наши тела стали черными и блестящими, как эбонит. Особенно весело и жутко было густо вмазывать грязь в рыженькие тети-Анины кудряшки: её пушистая, растрепанная головка превращалась в черный блестящий шар, похожий на маску Фантомаса. Скоро тетя Аня была в скафандре, как космонавт, и только смеющееся её личико (с вымазанным носом) белело в непроницаемо-черной оправе…

Тетя Аня отвечала мне тем же. Постепенно пришло чувство странного, сладкого томления; оно усиливалось от нежных прикосновений рук, скользящих по обмазанному телу, от ощущения влажной грязи, обволакивающей кожу и волосы. . . Мы возились и терлись в грязи, как поросята; тетя Аня начала постанывать. Когда её руки перешли мне на попу и бедра, я почувствовал, что наполняюсь каким-то теплом, которое вот-вот взорвется во мне. В пароксизме томления я вытянулся, ворочаясь в иле, и подставил тете Ане свой член. Она стала мазать его и яички, ласкать и мять их…

И… у меня в глазах потемнело, и я почувствовал, что взрываюсь.
Этот первый мой оргазм запомнился мне на всю жизнь. Тетя Аня, поглаживая меня по бедру, говорила нежно и растерянно - "Так вот какой ты, Максик…", - а я, утратив дар речи, уткнулся ей в черный вымазанный живот, вдыхал сладковатый запах ила - и просто был, существовал. Я не знал, что со мной, и думал, что умираю от любви. Я любил тетю Аню - я уже себе признался в этом, - и знал, что от любви умирают. Подробности были мне неизвестны…

Потом я точно так же мазал и гладил тети-Анину писю - и она кричала, барахтаясь в грязи…

Перед её отъездом мы не прощались: я убежал в лес, чтобы никто не видел, как я реву.

3.

Так началось мое знакомство с будущей женой.

Нет, вы не ослышались: я женат на тете Ане, и у нас - трое детей. "Тетя" Аня (я до сих пор так зову её - в шутку, конечно) - самая лучшая на свете мама: она обожает детей всем сердцем и отдает им всю себя - без оглядки. Мне - первому своему "ребенку", выросшему на её глазах в мужчину, а затем - в мужа, - она тоже отдавала и отдает себя…

Но до нашего брака произошло много событий; сам брак был завоеван нами нелегко. Мыслимое ли дело: малолетний племянник женится на великовозрастной двоюродной тете, которая старше его на 7 лет! Все наши семьи были против… и тем не менее мы - вместе, и семьи наши - тоже вместе с нами.

Остаток каникул я провел в тоске: не ел, не играл, перессорился со всеми приятелями. Родители подшучивали надо мной; меня это ужасно сердило, и я уходил на целый день из дому - в лес и на реку.

Там, кроме всего прочего, я вымазывался илом - первое мое эротическое потрясение было накрепко связано с ощущением скользкого вещества, покрывающего кожу, - и гладил свою "писечку", представляя на себе нежные руки тети Ани… После ЭТОГО я долго лежал в иле, переполняясь глубокой беспричинной тоской. Тети Ани не было рядом, и я плакал.

Продолжалось это недели полторы - целую вечность для меня.
Потом - мы вернулись в Москву, - и там, на станции, ни на что не надеясь, я увидел - неожиданно, вдруг, - знакомый сарафан, милые рыженькие кудряшки…

Я остолбенел, а потом взвился и помчался к ней. "Тетя Аня-я-я-я!!!"

Она пришла на станцию, чтобы встретить меня. Я, не веря, прижался к ней, обхватил, - и она меня. Когда посмотрел ей в лицо . . .

- увидел: тетя Аня плакала…

Помню, вихрь детского восторга прошел, - я вдруг стал сильно стесняться при посторонних нашей любви… Я вцепился крепко в тети-Анину руку; мне хотелось рассказать ей все-все-все - о том, как я тосковал без неё, о ссорах с мальчишками… и даже о том, что я делал в грязи. Но пока было нельзя: тетя Аня говорила больше со взрослыми, чем со мной, и лишь крепко сжимала мою руку и гладила по голове… я понимал её: она не хотела разрушать интимность нашей дружбы. Над нами посмеивались - пока добродушно…

"Поговорить" нам удалось очень нескоро. Мы оба ходили в школу - в разные смены; поздно вечером меня укладывали спать, а тетю Аню, жившую на другом краю города, не отпускали к нам одну.

Она бывала у нас каждое воскресенье, и мы играли - азартно и весело, как в первые дни нашего знакомства. Иногда она украдкой целовала меня, и я видел - она тоже стеснялась своей любви ко мне.

Так прошла осень. И вот - наконец-то - наступил долгожданный день, когда папа с мамой уехали на два дня, а тете Ане было поручено "опекать" меня: кормить, развлекать, и отвести утром в понедельник - в школу.

Она приехала, когда родители отбывали, и я с томительным холодком внутри ждал уединения с ней. Предыдущей ночью я долго думал о том, повторится ли "наша игра": с одной стороны, я уже считал себя большим, а с другой - мне ужасно, ужасно хотелось вновь окунуться в этот океан ласк. . . Я глядел на тетю Аню - и читал на её лице смущение и замешательство.

Наконец мы остались одни. Она взяла меня за обе руки; чувствовалась неловкость, рожденная долгой невозможностью остаться наедине. Мы говорили о чем-то; она спрашивала - я отвечал, с горечью чувствуя, как наша интимность отходит куда-то …
Наконец я не выдержал и прервал "светскую беседу":

- Теть Ань, а мы поиграем опять? Как раньше?. .

- Конечно, поиграем, Максик. А во что? - спросила тетя Аня, медленно розовея.

- Ну… в НАШУ ИГРУ…

Я боялся, что тетя Аня сделает вид, будто не поймет, о какой игре идет речь, и комок обиды уже шевелился в моем сердце, - когда вдруг тетя Аня повернулась ко мне, порывисто обняла и прижала к себе.

- Максинька, солнышко мое, мой зайчик маленький… - опять тысячи ласкательных сыпались с её языка. Лед неловкости был растоплен, и я опять был счастлив.

…Было холодно, и мы оба были тепло одеты. Очень скоро я потянул - робко, неуверенно, - с неё свитер. Тетя Аня замерла, посмотрела на меня… и тихонько прошептала:

- Максик, ты хочешь, как тогда? Чтобы мы голенькими лежали в кроватке, да?

Я чувствовал, что наливаюсь краской, и только кивнул головой.
Тетя Аня сказала:

- Я думала об этом, Максик. Каждый день. (Я изошел восторгом и благодарностью, крепко прижавшись к тете Ане). И… я подумала, что это, наверное, нехорошо. Ты же ведь еще не знаешь многого. То, что мы делали с тобой, мы не должны делать. Так нельзя.

Я удивленно слушал, внутренне протестуя против того, что "так нельзя", но не умея возразить. Кроме того, тема была настолько интимной, что я стеснялся говорить.

Ничего не отвечая, я нежно поцеловал тетю Аню - несколько раз, и особенно нежно - в губки, - и вновь . . .
потянул с неё свитер.

Тетя Аня вздохнула и, решившись, сняла его. Затем… она поколебалась немного, и - преодолев какой-то рубеж, стала раздевать меня. Раздевая, она ласкала . . .

и целовала обнажаемые места, а я пищал и стонал от удовольствия. Дойдя до трусов, она, поколебавшись, сняла их; чувствуя движение ткани по обнажающейся писе, я ощутил в ней знакомое тепло.

Тетя Аня стала нежно целовать мне член и яички, дуть на них, вылизывать меня между ног, - я был на грани ТОГО САМОГО.

Я лежал голый перед ней - одетой, - и это наполняло меня особым чувством беспомощности, отданности любимому существу. Наверно, во мне пробудились смутные воспоминания о том, как тетя Аня пеленала меня в глубоком детстве…

Скоро она разделась и сама - догола, как и прежде, - и мы юркнули под одеяло. Я был счастлив так, как только это возможно. Мы возились и ласкались, утоляя голод друг по другу - тетя Аня целовалась, неистово впиваясь в меня, кусая меня губами, мяла и тискала меня, - и я растворялся в тети-Аниной нежности, как в теплом океане.

Наконец я почувствовал, что должен рассказать ей ВСЕ. Прижавшись к ней и играя её сисей - я видел, как это ей нравится, как она постанывает от прикосновений к сосочку, - я рассказал ей о своей тоске по ней, о том, как перессорился с приятелями, о тоске по "вот такой игре"… и, наконец - рассказал про "нашу лужу" и про то, что я там делал…

После этого у нас с тетей Аней состоялся Разговор. Она усадила меня перед собой, обняла руками и ногами - и, целуя время от времени в макушку и ухо, рассказала про то, как появляются дети.
Она почти не запиналась и не смущалась. Наверное, это был самый любящий и доверительный Разговор в мире. Мы оба были голые, и она все показала мне наглядно; я ложился на неё и тыкал отвердевшим членом в её писю. Я не стеснялся ни капельки: инерция отчуждения прошла, и каждый миллимитр тети-Аниного тела был родным для меня.

Она показала и рассказала мне абсолютно ВСЕ - и я все понял. Во всяком случае, тогда мне так казалось. Я был очень горд оттого, что "уже созрел", да ещё и так рано.

И - меня сразу обеспокоила одна деталь. Я понял - мужчина вставляет свою писю в женскую, и тогда женщина "становится женщиной" и может иметь детей; как только я это понял - посмотрел в глаза тете Ане и спросил прямо, делал ли с ней такое какой-нибудь мужчина.

Тетя Аня покраснела, улыбнулась, и - чистосердечно ответила мне "нет, я девушка". Потом - посерьезнела и сказала: "вот тот… (она назвала имя Ухажера) - помнишь? - вот он хотел. . . Но я убежала". Тут она стала смеяться, вспомнив о возмездии, постигнувшем Ухажера, - и я смеялся вместе с ней, успокоенный и счастливый.

Потом мне, естественно, захотелось сделать тетю Аню женщиной. Но она объяснила мне, что до свадьбы этого делать нельзя, потому что будут дети, а детям нужны женатые папа с мамой. О предохранении она тогда ничего не говорила… У меня были приятели без папы и без мамы, я вспомнил их тоску - и удовлетворился объяснением. Но тут же задал следующий вопрос:

- А у нас будет свадьба? Мы будем, как мои папа и мама? И у нас будут дети?

Тетя Аня не ответила - промолчала, - и я стал пристально вглядываться в неё. Мысль о том, что она будет голой для чужого мужчины, вставляющего в неё свою писю вместо меня, ужасала меня. А что, если…

Я тихо спросил:

- У тебя, наверно, есть свой мужчина?

Тут тетя Аня вздрогнула, посмотрела . . .

на меня - её глаза были влажными, - и вдруг порывисто обняла меня, стиснула крепко и зашептала:

- Нет, нет, Максинька, нету у меня мужчины, нету и не будет никогда. Меня третируют, что я ни на кого… У меня есть только ты, я только тебя люблю, тебя одного, Максик, дура я эдакая… Что же делать, Максик? Ты же ещё такой маленький? (Я не обиделся, потому что это было сказано так нежно, как только возможно) - Как же нам быть? Как же быть, Максик, глупенький мой?

Тут я проявил мужскую смекалку:

- Наверно, придется ждать, пока я вырасту. А потом - поженимся.
Так и вышло.

4.

Вы не поверите, - но мысль о свадьбе и сознательное стремление к ней владели мной с 9 лет.

Когда я сейчас думаю о нашей детской любви, о том, как мы несли её в целости и сохранности 9 лет - до свадьбы - и, переплавив в новое - взрослое - чувство, несли и далее - в "сегодня", сохранив его детскую чистоту, - я в который раз удивляюсь этому удивительному факту. Обычно детская любовь отмирает, уступая место иному чувству, иным влюбленностям, - но у нас оно сменило детскую любовь подспудно, незаметно. "У нас" - я говорю так, ибо мне кажется, что тетя Аня любила тогда меня так же, как и я её; но она была взрослой девушкой, зрелой для любви, притягательной для мужских глаз (Аничка чудо как хороша, и я ещё опишу её), - и отдала всю свою любовь маленькому мальчику, чья макушка равнялась с её плечами. Почему так было? - чем больше я об этом думаю, тем меньше это понимаю, - и тем лучше знаю, что все было так, как надо.

Может быть, все дело - в тете Ане, в её удивительной способности любить и отдавать свою любовь. Вначале она относилась ко мне, как мама, потом - как старшая сестричка (если позволено так говорить, учитывая наши эротические игры), и лишь потом - как женщина к мужчине.

Все это я понял потом. А тогда - наша дружба (на глазах у взрослых) и любовь (в редкие моменты интимности) не угасала; недельные разлуки сменялись воскресными свиданиями, со временем ставшими ритуалом. Меня стали отпускать с тетей Аней гулять; когда я стал старше и сильнее - и за город, на природу. К нашей дружбе тогда относились растроганно-снисходительно, не представляя, во что она выльется.

"Наши игры" происходили редко, раз в месяц-полтора, и всегда - неожиданно; наш тайный договор о будущей свадьбе служил тете Ане моральным оправданием "развращения малолетнего", которым она чуть было не посчитала "наши игры". Удивительно: для меня, пятиклассника, такой договор был, конечно, частью игры, хоть в нем и была некая недетская ответственность; тетя Аня - 17-летняя красавица, выпускница - отнеслась к нему серьезно и безо всяких сомнений. Пожалуй, её безоглядная доверчивость и любовь послужили мне "взрослым" авторитетом для поддержания этого решения.

"Наши игры", приобретавшие благодаря нерегулярности уединения оттенок запретной, тайной сладости, становились все более эротичными. Всякий раз я стремился и находил новый, ещё более томительный и сладкий способ довести тетю Аню до оргазма. Я догадался смазывать её писю детским кремом и трогать её электробритвой, обернутой в шелк, - и этим подобием вибратора доводил любимую тетю до неистовства; она цеплялась мне в волосы, таращила глаза, извивалась в судорогах, громко кричала - я боялся, что нас услышат соседи, - кричала мне: "Максик, миленький!. . Не мучай меня! а-а-а… Я умираю!" - и я знал, что это мучение - слаще любой . . .

радости.

После таких оргазмов она долго лежала без движения, полуприкрыв глаза и блаженно улыбаясь. Сам я возбуждался почти как взрослый - каждая вторая "наша игра" оканчивалась моим оргазмом, а затем они случались все чаще и чаще.

Один из самых запоминающихся оргазмов случился со мной, когда тетя Аня решила меня выкупать. Её неистовая нежность находила во мне благодарного ценителя; всякий, высказавший такое предложение, был бы с негодованием отвергнут, но тете Ане я отдавался с наслаждением и благодарностью.

Я был поставлен в ванной и густо намылен с ног до головы; пена хлопьями падала с меня - я смеялся, изображая "пургу в тайге" и забрызгав все стены. Тетя Аня мыла меня обнаженной - в одних трусиках, которые она потом сняла.

Нежные, скользящие прикосновения её рук и мочалки к намыленному телу, пена, густо покрывающая меня с головой и ушами - все это снова начало вводить меня в дурман. Тетя Аня почувствовала эротичность момента, и мытье постепенно . . .
превращалось в любовный массаж. Когда тетя Аня залезла мне в попу, оргазм взорвал меня, и я чуть не упал, повиснув на шее тети Ани и измазав её мылом…
В другой раз мы игрались с душем: поливали им писи друг друга - это было неописуемо приятно и для неё, и для меня - и соревновались, кто быстрее кончит. Выиграла она; после этого я расположился в ванной лежа, и она принялась обрабатывать мой член струйками воды, меняя их температуру…

В "наших играх" мы были неистощимы на изобретательность. Каждая игра начиналась с преодоления внутренней дистанции, возникшей за время воздержания. Некоторое время мы просто были рядом, - трогали друг друга, болтали и смеялись; потом - потом кто-то из нас делал первый эротический шаг, и "игра" начиналась.

Мы бегали по комнате, ласкаясь и кувыркаясь, играли в разные сюжетные игры - призом был оргазм; боролись - наказанием потерпевшему был опять-таки оргазм; красили друг друга гуашью, акварелью и кремом от торта; на природе - катались по траве, лужам и песку, строили друг у друга на голове башни из грязи, травы и камышей. Мы применяли к нашим писям все предметы и инструменты, какие находили; то, что мы были вдвоем, ограничивало наши фантазии - мы не хотели сделать друг другу неприятно, и потому умудрялись не навредить себе.

Вагинальным сексом мы не занимались - согласно нашему уговору. До самой нашей свадьбы Аничка осталась девушкой.

О существовании предохранения я узнал очень скоро - в первый же "наш" год, - но с Аней разговора о сексе не заводил, подчиняясь молчаливому "табу" нашего негласного уговора. Мы удовлетворяли друг друга вспомогательными способами, все более изощряя их… Потом, в годы супружества, "настоящий" секс открыл нам огромный простор для экспериментирования.

Мы любили обсуждать нашу первую брачную ночь, придумывали разные её сценарии; я знал, что Аничке будет больно, и изобретал разные способы эротической анестезии. Такие мечтания часто оканчивались ласками и оргазмами, но в разговоры о досвадебном сексе никогда не переходили.

Мы оба умели мастурбировать, и учили друг друга новым способам самоублажения, приходившим в голову: я открыл Ане прелести душа, грязи, вибраторов; один раз я даже намазал её писю сметаной, и её вылизала кошка - Ане было очень приятно, но оргазма не вышло; Аня раскрыла мне секреты рукоблудия - она созналась, что ей показал их один мальчик, - ещё "до нашей эры", - но уверяла, что ни поцелуев, ни ласк у неё с ним не было; я верил ей. У нас был уговор: в одиночестве мастурбацией не заниматься - . . .

чтобы накопить желание для "наших игр". Иногда в головке накапливалась невыносимая сладость, и я не выдерживал…

Благодаря тому, что "наши игры" случались нечасто - иногда приходилось ждать долгими месяцами - эротика не стала для нас обыденностью и всегда имела характер сладкого, долгожданного праздника, а наша нагота и половые органы были окутаны необходимым ореолом тайны и запретности. В обычные наши "воскресенья" мы иногда дразнили друг друга, называя их условными обозначениями, которые придумывали сами - "как поживает тетя Пиппина?", - "Прекрасно, передает привет любимому дружку" и т. д., - чтобы "взрослые" не догадались. Оргазм назывался у нас "большой взрыв". Ожидание "наших игр" было мучительным, но я понимаю, какую положительную роль оно сыграло.

Мой ранний эротический опыт повлиял на мое созревание: уже в 10 лет у меня - первого в классе - ломался голос; следующим летом я был, как я помню, уже полноценным мужчиной (в эротическом смысле): лобок и яички обросли волосами, как у тети Ани, а член возбуждался и был готов к оргазму, как у зрелых мужчин. Тетя Аня очень умилялась моему созреванию, следила за ним и радовалась, когда обнаруживала на моем теле новые свидетельства ему. Она ласкала мою мошонку и приговаривала: "мой мужчина… мой настоящий, взрослый мужчина…"

В 11-12 лет я стремительно вытянулся, и в лето, последовавшее за окончанием 7-го класса, был уже выше тети Ани. Тогда я впервые ощутил наслаждение власти над женским телом, сжав сильными руками податливую тети-Анину фигурку и почувствовав, что она - как воск в моих руках. Именно тогда мне впервые смертельно захотелось ВОЙТИ в тетю Аню, - не удовлетворить желание, а именно ВОЙТИ в любимую женщину, соединиться с ней. Но пришлось терпеть ещё долго…

Мы с тетей Аней развили друг в друге очень острое чувство тела: я чувствовал, где и как нужно приласкать, почесать, погладить, чего хочет тетя Аня в данный момент, - её желания были токами, безмолвно перетекавшими из её тела в моё; то же самое чувствовала и она ко мне. Впоследствии - когда мы учились настоящему сексу - это нам очень помогло.

Наши отношения с противоположными полами были предметом недоумения наших знакомых и близких. Меня дразнили, что я "не дружу с девочками", - но они меня не интересовали. Меня оставляли равнодушным и таинственные разговоры о сексе, тайные просмотры журналов и открыток - я уже давно знал женское тело во всех его деталях и тайнах. В конце концов - от меня отстали…

Тетя Аня расцвела в небывалую, неописуемую красавицу: фигурка пухленькая, но не слишком - воздушная, с безупречным контуром талии и бедер; грудь - большая, упругая, удивительной красоты и трогательности; личико тонкое, прозрачное, с легкими веснушками; огромные голубые глаза, готовые удивляться и радоваться всему на свете, - с ресницами, светлыми и пушистыми, как одуванчики, - и золотисто-рыжие кудряшки, тонкие и блестящие, как паутина, отраставшие все длиннее и длиннее: когда мы познакомились, они были ниже плеч, но спустя 5 лет отросли почти по пояс. Я её поддразнивал: "в мелки кольца завитой, хвост струится золотой". Аничка была похожа на ренессансных мадонн… (она и сейчас на них похожа - в свои 47).

От ухажеров не было отбою. С некоторыми она встречалась и "ужинала", вводя меня в ревнивые подозрения; но я слишком безоглядно ей доверял, чтобы ревновать всерьез. Потом, при встрече, она мне подробно и насмешливо рассказывала о них. Её женское естество требовало выхода, и она находила его в невинном флирте; никаких поцелуев, не говоря об эротике, не было, - и я верил ей. Её забавлял . . .

доверчивый эгоизм парней, "озабоченных женским запахом", как она говорила. Ревность моя имела скорее игровой характер: она дразнила меня, я - её, делая вид, что совершенно не возбуждаюсь от её ласк. Но долго притворяться не получалось…

Её насыщенная эротическая жизнь со мной была её сладкой тайной, которой она гордилась (да и я тоже). Мои родители несколько раз говорили о том, что, мол, "как жаль: такая красавица - до сих пор не замужем"; я отмалчивался. . . .

Мы были в курсе всех дел друг друга; за все это время у нас не было ни единой тайны, ни одной недомолвки друг перед другом. Случались небольшие ссоры и обиды, но ни одна из них не длилась дольше часа, после чего следовали примирения - с поцелуями и (если мы были одни) бурными ласками.

Аничка воспитывала меня - без принуждения, ласковыми советами и примером; никогда я не чувствовал раздражения или подавления; её превосходство "в жизни" казалось мне естественным, а моё самолюбие находило выход в "наших играх", где мы были полностью равноправны. Она делала со мной уроки, объясняла мне школьные предметы; эти уроки в обнимку - одно из самых нежных воспоминаний моего детства. Потом, когда я стал старше, инициатива незаметно, подспудно перешла ко мне, - и уже я советовал и помогал: тетя Аня часто бывала так беззаветно добра и альтруистична, что забывала о себе…

Наша любовь - единственный в истории пример, известный мне, когда жена собственноручно воспитала себе мужа - с рождения и до самой свадьбы. И это ничуть не повлияло на гармоничность семейных отношений.

5.

Конечно, наши отношения были видны, и взрослые относились снисходительно к этой странной дружбе мальчика со своей тетей.
Но потом, когда я стал взрослее, и мы вдвоем воспринимались уже . . .
не в качестве "тети с мальчиком", а "девушки с парнем" - начались разговоры. . .

Не буду передавать всех подробностей моей войны за тетю Аню. Со мной вначале "говорили" - сперва "доверительно" (пытливо заглядывая в глаза), затем "строго"… Потом подозрения стали усугубляться - кто-то подсмотрел наш поцелуй (а поцеловались мы впервые - по-настоящему, взасос, с язычками - когда мне было 13, а ей - 19. Инициатором была она), кто-то подслушал, как мы разговариваем наедине…

Тете Ане запретили встречаться со мной. Вначале пытались вести деликатную политику - но потом, когда наши протесты раскрыли все умолчания, - тогда в ход пошли репрессии. В жизни тети Ани наступили темные времена: её посчитали растлительницей малолетних, устроили "проработку" в комсомоле; у неё начались осложнения в институте (потом она все-таки восстановилась в нем - и окончила с отличием). Меня считали "несознательной жертвой" - несмотря на все мои протесты и поддержку тети Ани.
Потом тетю Аню увезли из Москвы. Связано это было якобы с работой её родителей…

Мы списывались "до востребования". Аня была в отчаянии; я, исполненный подросткового оптимизма, был уверен, что "наша возьмет". И не ошибся. Через пару месяцев семья тети Ани все-таки вернулась в Москву. Это было сделано опять же под прикрытием родительской работы, - но я знал, что тетя Аня все-таки растопила лед.

Это было, когда я учился в 11 классе. Мне было 17 лет, ей - 24. Она была удивительно красива, и как будто бы не взрослела: мы словно сравнялись с ней в возрасте. Кто видел нас - принимал за сверстников. Это было удивительно, и мы сами с удивлением и не без труда осваивали новые для себя роли.

Именно тогда тетя Аня пришла к моим родителям и твердо заявила, что хочет выйти за меня замуж.

Родители, . . .

увы, оказались не на высоте… Был грандиозный скандал. Я пытался защитить Аню, но отец рассвирепел и избил меня.
После этого я пошел в райком комсомола.

Эту идею мне подсказала книжка о композиторе Шумане и его романе с будущей женой Кларой: он добивался права жениться на ней в суде - и выиграл дело: суд постановил отцу Клары разрешить этот брак.

Отец не на шутку отлупил меня; всякие попытки матери отвести меня к врачу оборачивались скандалом: отец не хотел утечки информации. У меня были сломаны ребра; впоследствии обнаружилось и сотрясение мозга. Тем не менее я сбежал из дому - улучшил момент, когда никого не было, - и отправился прямо в райком. Идея была немыслимая, авантюрная - но я свято верил в свою правоту. Голова невыносимо болела - но я был исполнен воинственного героизма. Комсомол представлялся мне, советскому мальчишке, средоточием Справедливости…

Вера творит чудеса. Мне сказочно повезло: меня впустили без проволочек, а секретарем оказалась миловидная девушка лет 28. Вначале она приняла меня за алкоголика-дебошира, явившегося каяться в своих подвигах, - но по мере моего рассказа глаза её расширялись, - а я, видя её сочувствие, вдохновлялся все больше… изо всех сил стараясь ничего не досочинить. (Конечно, я утаил интимные детали, наш любовный стаж и многое другое, что не полагалось слышать никому).

Вначале она ещё пыталась сохранять позу официального недоверия - но я видел, что её переполняет негодование в адрес "обывателей" и "мещанства", ставших "на пути нашей любви" (так она выразилась потом). Я рассказал ей про побои отца; я ненавидел его в ту минуту и был готов опозорить его перед всем миром (впоследствии я горько раскаялся в этом).

Рая (так звали секретаря), повторив ещё раз двадцать - "вы ничего не выдумываете?", - наконец вскочила с кресла, и, взволнованно вышагивая из угла в угол, размахивая руками и сбившись на "ты", взяла соло. Во-первых, меня срочно направляют на обследование в больницу (я протестовал, - и слава Богу, что протест мой не возымел действия); во-вторых, нас с Аничкой обяжут по приказу райкома явиться на собрание; в-третьих…

Аня уже не была комсомолкой, но - к счастью для нас - в бытность свою в комсомоле зарекомендовала себя активисткой; она была абсолютно равнодушна к советской мифологии, но безграничная доброта заставляла её помогать всем, кому она могла.

…В итоге все сложилось хорошо - для нас.

Это была полная, безоговорочная наша победа. Как и всякая победа во всякой войне, она была слишком жестокой: мы раскаивались (и раскаиваемся до сих пор) в том, как обошлись с родителями. С другой стороны - кто знает, смогли ли мы быть вместе, будь все иначе…

Моего отца вызывали в райком партии, едва не уволили с работы… Анин отец не пострадал, но после нашей свадьбы не разговаривал с дочерью полгода…

На комсомольском собрании, где присутствовал и секретарь партийной ячейки, постановили, что родители не имеют права отказывать нам в праве на брак - по достижению мной соответствующего возраста. И - желательному, очень желательному для советского человека устройстве на работу.
Так и случилось.

На нашей свадьбе родители отсутствовали… Под влиянием Раи, ставшей другом нашей семьи, Аню восстановили в институте, и мы переселились в её комнату в общаге.

Поначалу было трудно: мы оба и учились, и работали, живя впроголодь, - но потом, с рождением Сашки - нашего первенца, - ситуация изменилась: мы смогли вернуться домой…

6.

Наша первая брачная ночь - одно из священных наших воспоминаний, наряду с "нашим летом" и "нашими играми". (В Аниных воспоминаниях я, кстати, до 12 . . .

лет называюсь "маленький Максик", а после 12 - "ты")…

Всю свадьбу - от церемонии в загсе до пирушки у Ани в общаге, с её и моими друзьями - мы были как в дурмане, двигались и говорили, как автоматы, - не верили, что все это происходит в реальности. Мы смотрели друг на друга, ели, смеялись, делали "горько", чувствовали вкус губ друг друга, - и не верили.

Наконец мы остались одни. Аня была в простом платье - красивом, белом, но простом, не-свадебном - при нашей семейной опале свадебное было нам "не по зубам".

Мы смотрели друг на друга - и не решались прикоснуться друг к другу. Впервые, за много лет нашей близости, мы чувствовали какую-то студеную стенку внутри, - будто во сне или под гипнозом. Я, понимая, что надо что-то сказать - сказал (голос меня не слушался):

- Наконец-то…

- Да… - ответила Аня, - тоже непослушным, не-своим голосом.
Мы стояли, взявшись за руки. Сколько раз мы представляли себе эту сцену - с тех самых пор, когда пообещали друг другу свадьбу… Фантазии наши менялись, и к последнему времени сложились в нечто абсолютно фантастическое, невозможное и небывалое.

На деле все происходило иначе: мы просто стояли - и осмысляли произошедшее. Молча. Потом я обнял тетю Аню - да нет же, просто Аничку - я давно был выше её на голову, - она вдруг судорожно прижалась ко мне и заплакала - вначале тихо, а потом - громко, надрывно. Она всхлипывала и подвывала; вжалась в мою грудь, давя на сломанное ребро - было больно, но я даже не пикнул, - и не хотела отрывать головы от меня, вжимаясь все крепче и крепче…
Я её гладил, что-то говорил - хоть и понимал, почему она плачет, - и потом сам заревел. Это был прорыв напряжения, съедавшего нас последние годы.

Мы плакали долго, вжавшись друг в друга, - пока не выплакали всю горечь. Потом - сам собой наступил удивительно интимный момент, - как в детстве, - мы слизывали слезки друг с друга, трогали языками веки, щеки, ушки… Ласки становились все нежнее: мы окунались в привычную стихию. . .

Наконец я взял уже голенькую Аню - "тетю" Аню! - на руки, и, следуя давней своей мечте, отнес её на руках на кровать.
Мы долго ещё не решались приступить к "тому самому", неистово ласкаясь и оттягивая страшный момент; наконец я почувствовал, что не выдержу напряжения, отстранил Аню, облизывающую меня, - раздвинул ей ножки и разместился между них.

Она слегка задрожала. . . .
Мы давно договорились, что перед "этим" я подведу её к оргазму (старым, родным детским способом - вылизыванием), - чтобы не было так больно.

Я принялся за неё. Очень скоро я почувствовал, что она на грани. "Давай, Максик, давай, миленький" - шептала она. Мне стало жутко: вот оно! - Тот Самый Момент… Сам я изнемогал от желания, но больше всего боялся сделать больно Ане.

Я медленно, осторожно раздвинул губки её писи, и. . .

- А-а-а-а! - Аня зашлась в оргазме. Я крепился, как только мог, - но не выдержал и, застонав, повалился на неё.

Весь живот её был в моей сперме.

Мы долго не могли отдышаться. "Ну?" - простонала, наконец, Аня, повернулась ко мне и беспомощно улыбнулась, - "мы, кажется, слишком горячие ребята".

- Да-а, - выдохнул я.

- Ты все-таки должен меня продырявить, Максик. - Аня вытерла простыней свой живот, - Мы её сохраним на память. Но на ней должно быть ещё что-то, кроме этого…

- Да. Будет, - пообещал я, . . .

чувствуя, что меня куда-то уносит. В ушах шумело, веки отяжелели…

…Мне снилась Аня - на море (мы никогда не были на море), голая, и я тоже - голый. Вокруг нас - люди, нас видят много людей, - но мы стараемся не стесняться их и любить друг друга без помех. Мы - в объятиях, по щиколотку в воде, волны окатывают наши ноги, и от этого - разливается щемящее стыдливое чувство. Сейчас я сделаю ЭТО с ней - и пусть ВСЕ ВИДЯТ!!!. .

Большая волна окатила нас - я почувствовал, как влага коснулась моего члена, окатила его - и в нем завибрировала невыносимая сладость…

…Проснулся я от Аниной ласки: она лизала мне член. Вовремя проснулся - ибо был уже на грани второго оргазма. Я едва успел её остановить - сердце спросонья колотилось; я бессвязно объяснял ей, в чем дело. . .

Аня поняла, молча поцеловала меня в лоб и стала успокаивающе ласкать мне шею, плечи, руки - все, что я любил с детства.
Желание мучило меня, - и вот я вновь раздвигаю ей ноги и впиваюсь языком в её писю, изо всех сил стараясь думать о посторонних вещах - о выпуске, о шутках на свадьбе, о новых знакомых…
На этот раз дело шло не так быстро: Аня была неподготовлена, и я ласкал ее нежно и осторожно. Наконец, я почувствовал, что она вошла в мой ритм, задвигалась, задышала в такт моему языку, - и стал "поддавать жару".

Когда момент наступил, и Аня еле слышно шепнула "Максик?. . ", - я подвинулся к ней и вошел в неё - решительнее, резче, чем тогда.

Она вскрикнула - "Ай! Больно!". Я в нерешительности застыл, чувствуя пульсирующее желание в себе и в ней. "Давай же, Максик, давай ещё!" - молила, почти стонала Аня. Я вошел в неё ещё на миллиметр; член ощущал плотную преграду. "А-а! Максик, миленький, очень больно!" - закричала Аня со слезами на глазах. "Подожди! подожди немного".

Я замер; мой член до половины был в ней, и я чувствовал нечто влажное - "наверное, кровь", думал я, и мне стало безумно жаль Аничку. Я нагнулся, стал целовать милое личико - оно было соленым от пота и слез.

Аня часто дышала; я чувствовал, что она изнемогает от желания, но боялся продолжать.

- Давай, Максик, - прошептала Аня, и я пошевелился. - Нет, не так… давай - лучше я…

С этими словами она обхватила меня руками за попу и стала подталкивать к себе. Лицо её сморщилось, она стонала - ей было больно, - но она продолжала вводить меня в себя, закусив губы. Я превратился в послушное орудие, стараясь не помешать ей.

Вдруг она вскрикнула, а я почувствовал, как преграда, давившая на член, куда-то исчезла, и я почти провалился в Аню - по самую мошонку. Мы взглянули друг на друга - "свершилось!", - Аня измученно улыбнулась, и я поцеловал её соленое личико. . .
Она не убирала рук с моей попы, прижимая меня к себе, и мы некоторое время лежали так - как одно тело.

Потом я начал двигаться. Очень осторожно, медленно… Аня не кричала, не закусывала губы - только смотрела на меня удивленно и недоверчиво. "Неужели?" - читался немой вопрос, - и я утвердительно кивнул, увеличивая амплитуду движений.

Аня задышала чаще - я почувствовал, что желание, спрятавшееся в ней, вновь дает о себе знать, - и мы стали двигаться вдвоем.
Мы сразу поймали то, что многим так трудно дается, как я узнал впоследствии (после откровений с однокурсниками), - общий ритм. Мы . . .

так хорошо чувствовали тела друг друга, что нами словно управлял один невидимый дирижер. Аня потом говорила, что ей было и дальше очень больно, но вместе с болью пришло какое-то новое, удивительное чувство - будто я проник в самое её сердце и ласкаю её там, изнутри.

Мы двигались в сладком, медлительном танце, и ни о чем не думали. Очень скоро Аня вновь стала давить мне на попу, приговаривая - "Давай, Максинька! давай, мальчинька мой, давай поглубже, поглубже, пожалуйста!"; она стонала, почти плакала и умоляла меня войти поглубже. Я и так был в ней очень глубоко; сделав усилие, я вжался в неё так, что в её писю вошла часть мошонки.

Я был уже на пределе. Аня ещё секунду шептала "давай…", а потом вдруг издала звук, низкий и глубокий, какого я от нее никогда не слышал (у неё - высокий, нежный голосок), - какой-то звериный полустон-полухрип, - обхватила меня так, что мне стало больно, - и заметалась по кровати вместе со мной…

Я кончил вместе с ней. У меня было такое чувство, будто я втекаю в неё, - весь растаял, превратился в жидкость и втекаю в Аню, наполняю её изнутри…

Это был наш Первый Совместный Оргазм. Спустя 9 лет после Первого Раздельного…

После этого я долго - час, не меньше - лежал на Ане и не вынимал член из неё. Какое-то время мы не могли говорить - только дышали и глядели друг на друга. В темноте было видно Анино лицо - бледное пятно на бархатно-темном фоне, - и её блестящие глазки. . .

Потом мы поговорили. Я не выходил из неё - она меня держала за попу и не выпускала. Я поздравил её, она - меня; это прозвучало так официально, что мы рассмеялись, и - спустя секунду она принялась неистово целовать меня, шептать слова любви и благодарности…

Потом - мы обнаружили на простыне огромную лужу крови, - вся Анина попа была в ней, а кровать промокла так, что пятно проступило на противоположной стороне матраца. У Ани кружилась голова, её подташнивало - и я кормил ее шоколадом, оставшимся со свадьбы. Простыню мы не стирали - оставили на память. Потом я узнал, что к 25 годам девственная плева зарастает, и лишение девственности бывает очень болезненным…

Анина пися болела ещё долго, но мы занимались сексом несколько раз в день - она просила, умоляла меня войти в неё, и я делал это. Первые наши брачные дни так нас утомили, что мы едва могли выходить. Прямо как в пошлых историях… Один раз - я подсчитал - мы за неделю занимались сексом 17 раз (и почти всякий раз - с "большими взрывами").

Не верите? Как хотите…

Сейчас мне - 40, Аничке - 47, младшенькая наша доця Яся пошла в 3 класс, а старший Сашка… вступил в комсомол. Я - когда повзрослел - не строил иллюзий по поводу советского строя, мы с Аней зачитывались самиздатом, слушали Галича и Талькова, - но когда Саша в 2005 году решил вступить в комсомол - я счел это знаком судьбы, помня о той роли, какую комсомол сыграл в нашей жизни.
Яся - вылитая Аня, с золотистой гривкой и голубыми глазками-плошками…


20:14 11.01.2018



Отзывы и комментарии
Ваше имя (псевдоним):
Проверка на спам:

Введите символы с картинки:



Познавательное

На Троещине скоро будет метро

Новый премьер-министр Украины Николай Азаров сообщил на пресс-конференции, которая была двадцать вто...

Пятерка самых популярных летних товаров для спорта

Жаркое лето — лучшая пора для занятий спортом. Бесспорно, для занятий физкультурой дополнительные пр...

ОБЖ горожанина: как вести себя в толпе? Замкнутое

Встреча с охваченной эмоциями толпой – дело в любом случае опасное и нежелательное. Но бывают ситуац...

Как избежать онкологических заболеваний?

Ни для кого не секрет, что заболеваемость онкологическими заболеваниями во всем мире ежегодно растет...

Вкусные рецепты: Салат из баклажан, "Супчик л

Салат из баклажанБаклажаны порезать кусочками и вместе с луком потушить в растительном масле. Когда ...

Вкусные рецепты: торт "Наполеон", Марино

торт "Наполеон"муку рубить вместе с маргарином до однородного комка, постепенно вливая 1 стакан воды...

Вкусные рецепты: Торт "Сердце", ОГНЕННЫЙ

Торт "Сердце"Сначала оформим розы. Это лучше сделать накануне вечером или за день до приготовления т...

Мавританские колонны на улицах Парижа. Почему мавр

У французского художника Жана Беро (18491935) есть несколько картин, на которых видное место, если н...

Адвокат по уголовным делам сделает невозможное, чт

Уголовное дело открывают исключительно по подозрению в совершении тяжких и особо тяжких преступлений...

Где находится географический центр России?

Еще не так давно географический центр России находился далеко в Сибири — Красноярский кра...



О портале:

Наш сайт сделан для людей, желающих постоянно совершенствоваться во всех сферах жизни. Каждый для себя найдет что-то интересное и подчеркнет из статьи полезные вещи. На сайте описано огромное количество моментов, которым в повседневной жизни вы найдете практическое применение. Отсутствие навязчивой рекламы, политики и новостных лент, наличие легкого юмора и полезных постов делает наш веб-портал удобным для просмотра.

Содержательная и познавательная информация, которая сконцентрирована на нашем портале позволяет ответить на некоторые интересующие вас вопросы. Для того, чтобы каждый посетитель на нашем портале смог в кротчайшие сроки отыскать нужную, для него информацию, мы максимально упростили интерфейс и улучшили систему поиска необходимой статьи. Теперь нет смысла тратить солидное количество времени для поиска ответа на необходимый для вас вопрос.